Я помню, Ромео, тебя с мандолиной в руках.
Я помню балкон, на котором Джульетта ждала.
Ползёт по колоннам ветвистая песня-река,
Кружится и пляшет цветами баллада-юла.
И кажется, жизнь промчалась всего-то на треть,
Ещё впереди бесконечная лента забав…
Ты знаешь, Ромео, Джульетта должна умереть —
Такая, Ромео, у этой Джульетты судьба.
Я помню, Ромео, холодные лица врагов.
Я помню, Ромео, жестокие лица друзей.
А вы незаметно вплетаетесь в тесный альков,
Вращаясь бельчатами в этой весне-колесе.
А пряник придётся сменить на двухвостую плеть,
Которой гоняют по рынку мальчишек-рабов…
Ты знаешь, Ромео, Джульетта должна умереть —
Такая, Ромео, у этой Джульетты любовь.
Так пой же, Ромео, Джульетте и многим другим,
Играй на своей мандолине волшебный мотив.
Кому-то, возможно, Ромео, не видно не зги,
А ты прозреваешь, так встань и к балкону лети.
Кому, как не автору, судьбы героев вершить
За два кошелька золотистых кружочков монет…
Ты знаешь, Джульетта, Ромео останется жить,
Другого исхода, Джульетта, наверное, нет.
Но даже когда в кошельке ошивается медь,
Солома — кроватью, на крыше — иссушенный жмых, —
Джульетта порой, полагаю, должна умереть,
Ромео, конечно же, должен остаться в живых.
В «Золотой табакерке» накурено, душно и пыльно,
Тускловатое золото, тюль, посеревший от сырости…
След былого величия, выхлопы автомобильные
И пустое биенье страны в невозможности вырасти.
Угловатый поэт на освеченной яркой эстраде
Угловатые режет стихи, обличая всё старое,
Айседора танцует, а маршал при полном параде
Напивается вдрызг и глаза закрывает усталые.
Я прошу, Ариадна, только не беспокойся,
Где-то в Лондоне, слышишь, громыхает метро —
А Элеонор Торнтон на капоте «Роллс-Ройса»
Проезжает по улицам и сеет добро.
Капитан достаёт золочёную саблю из ножен
И клинок полагая использовать в качестве зеркала,
Кокаин рассыпает и больше держаться не может,
Покрывая чем свет нерадивого служку-аптекаря.
На рояле играет усердно мелодию Брамса
Рыжеватый еврей в национальной узорчатой шапочке,
И спускаются музы к поэтам из дыма Парнаса,
И дворняги от дога с болонкой приносят им тапочки.
Не суди, Ариадна, я дарю тебе розы,
Ты не любишь их — знаю. Но других здесь — увы.
А Элеонор Торнтон на капоте «Роллс-Ройса»
Проезжает по улицам холодной Москвы.
А прекрасная Анна по первому тихому слову
Посылает Гомера и старенький томик Евангелия
Через десять инстанций в тюрьму к своему Гумилёву —
Хотя, может быть, это не Анна, а кто-то из ангелов.
И ударное эхо раздастся по камерам тёмным,
И хрипящие звуки по клеткам камина разметятся…
Ледяная столица по книжицам переплетённым
Потеряет ещё двух поэтов в течение месяца.
Задавай, Ариадна, задавай мне вопросы —
Видишь, я на свободе, я пока у руля.
А Элеонор Торнтон на капоте «Роллс-Ройса»
Исчезает за красной баррикадой Кремля.
Дорога-возвращение в воскресную ночь —
К рутине, к тишине, к пустоте.
Совсем не изменившись, я остался точь-в-точь
Таким же, как всегда и везде.
А где-то позади моя столица дробь два
Последним тлеющим огоньком
Пульсирует в висках, но поглощает слова
Ноль семьдесят четвёртый вагон.
Прости меня, дорога, я тебе изменял,
Пытался постоянство искать,
Но ты меня прощала, извиняла меня.
Каким же без тебя мог я стать?
Я видел её сердце вместе с сердцем другим,
Я видел надпись «only for you»…
Дорога, что мне выбрать: твой воинственный гимн,
А может, жизнь с кем-то в раю?
Да ладно, чёрт с ним, с сердцем, не одно же оно,
А время никуда не ушло,
И стелется дорога, и открыто окно,
От ветра не спасает стекло.
А девушка с глазами цвета спелой весны
Смеётся и чуть слышно поёт…
Дорога, мы останемся друг другу верны,
Но я возьму с собой и её.
Трагический сюжет
Ты не помнишь меня — отчего происходит так?
Не звонишь и не знаешь, какой я не деле есть…
Моя совесть уже не чиста, а душа пуста,
Это значит: последнее, что остаётся, — честь.
Я пытаюсь её сохранить от портовых шлюх,
Я пытаюсь уйти из объятий гитарных дам
И стараюсь себе приказать служить кораблю
В окружении статуй, сделанных изо льда.
Только там начинаешь врубаться, что значит боль,
Только там начинаешь любить волшебство огня,
Посмотри же на море, а может, попробуй соль —
И тогда, вероятно, сумеешь вспомнить меня.
Санбенито на камень падёт, ты взойдёшь наверх,
Ты прижмёшься спиной к обгоревшему маяку
И из тысячи разных оккультных безумных вер
Изберёшь ожиданье на западном берегу.
Я прощенья не буду просить, потому как уже неважно,
Я не буду смеяться и петь, потому как клещами злыми
Я извлёк изо рта говорящее мясо — язык, и страшно
Улыбаюсь теперь окровавленным ртом и пытаюсь сказать твоё имя!
Это странные игры сюжета — когда герой
Отправляется в дальний путь по чужим морям,
И как будто вначале считает любовь игрой,
К сожалению, только до снежных зим декабря.
А когда застывает лёд и уже почти
Не осталось еды — солонины и сухарей,
Он себе вырезает язык и безмолвно чтит
Неизвестных богов и их пламенных дочерей.
А девица, которая молча корит Луну,
Ожидая его в окруженье своих сестёр,
Поджигает полынь для того, чтоб вызвать весну,
И за эту работу сейчас же идёт в костёр.
Инквизитор, на руку забросив пурпурный плащ,
Элегантным движеньем сигналит, мол, поджигай.
И возможно, девица хотела бы слышать плач,
Но вокруг раздаётся весёлый и громкий лай.
Ты пощады не будешь просить, потому как уже неважно,
Ты не будешь смеяться и петь, потому как уже не слышно,
Как горит на высокой груди твой последний привет бумажный,
А душа покидает презренное тело и мчится всё выше и выше!
Наконец, прибывает корабль в знакомый порт,
Нас осталось всего лишь четверо на борту,
Мы держались что было сил до последних пор
И держали усилием воли сердечный стук.
Я последние несколько дней постоянно спал,
Поднимаясь, чтоб бросить жребий и стать едой —
Я не стал едой, потому теперь — каннибал,
Утоляющий жажду кровью, а не водой.
Вот такая история странной и злой любви
Между ворохом пепла и страшным седым немым…
Умоляю тебя, позови меня, позови —
Я признаюсь во всём, и в экстазе сольёмся мы.
Инквизитор довольно прикажет нести дрова,
Потому что не каждый день выпадает так,
А ему ведь, как всем чинушам, отчёт сдавать —
Сколько сжёг за неделю во славу и честь Христа.
Мы пощады не будем просить, потому как сгорели оба,
Мы не будем смеяться и петь, потому как безмолвно пламя,
И до гроба не будем любить, потому что не хватит гроба
Для того, чтобы нас удержать в тех границах, что нынче легли между нами.
Кто не будет пощады просить, то останется жив навеки!
Кто не будет смеяться и петь, тот достигнет вершин астрала!
И когда наполняются кровью густой маловодные реки,
Вдруг становится ясно, что целого мира для жизни решительно мало!
Вдруг становится ясно, что целого мира для смерти решительно мало…
Музыка
Полулуна на полуночном небе
С пасмурной полуусмешкой
Смотрит на землю, и плавятся в неге
Ставшие ферзями пешки.
Мы же с тобою под пение птичье
Станем мятущейся тенью —
Музыка будет вполне аутентична
Нашему грехопаденью.
Верно, мадам Рекамье или кто-то
В тысячу раз бесподобней,
Точно эспада, ассурским эстоком
Вспорет мне тонкие рёбра.
Музыка будет по-прежнему виться,
Литься в восточном экстазе —
Только в руках моих сердцу не биться
В этой его ипостаси.
От Эчеверрии до Самарканда
Брызнут кровавые реки,
С нею рождённые эквидистантно,
Будем такими навеки.
Только лишь ты под воздушность мелодий
В слабом подобии танца,
Вечно одетая не по погоде,
Будешь по свету скитаться
Я же тебя увлекая в крахмально-
Белую простынь мятежность,
Из односпального стану двуспальным,
В теле твоём перенежась.
Рыжая леди с истлевших полотен
Венецианских музеев
В каждой прекрасной смолкающей ноте,
В каждом окне Колизея.
Стану ли я твоей главной ошибкой
В этом стремлении к раю?
Где-то зальётся волшебная скрипка,
Где-то клинки заиграют
Ты бесподобна, и ты непривычна,
Можно сказать, невозможна,
Музыка будет вполне аутентична
Белому бархату кожи.
Белому бархату, огненной гриве,
Сочному летнему взгляду,
Плеч перекатам и рук переливам —
Большего мне и не надо.
Всё остальное уже не снаружи,
Глубже и много прекрасней…
Полулуна улыбнётся и тут же,
Тихо смутившись, погаснет.
Когда на улице дождь, когда на улице снег,
Когда холодное светило начинает свой бег,
Когда весёлый ледоход рыхлит соцветия рек,
Ты на обочине с дежурной улыбкой.
Он остановится, закурит и посмотрит в глаза,
Когда присмотрится, презрительно кивнёт: залезай,
Как только ты захлопнешь дверь, раздастся скрип колеса,
И ты становишься изящной, как скрипка.
Ты ненавидишь его руки, его губы, но ты
Должна оставить все киношные большие мечты,
В его руках ты просто сгусток, ты комок пустоты,
Ты сексуальная мясная машина.
И если он тебя ударит, значит, надо вот так,
И растекается по телу твоему пустота,
Ни отвращения, ни боли, только сдавленный страх,
Но ты давно и навсегда всё решила.
Скажи мне девочка, хорошая, какой тебе год,
Наверно, где-нибудь семнадцатый по ходу идёт
Ты понимала ли, куда твоя дорога ведёт
С того решающего первого раза?
Твоя мамаша беспробудно пьёт какую-то дрянь,
И годовалую дочурку в несусветную рань
Ты оставляешь на неё, кладёшь полтинник в карман
И снова снова снова снова снова снова
Ты выходишь на трассу.
А кто тебя заменит, если изувечит клиент
Возможно, Катя «Белоснежка» или Танька «Момент»,
А может, Женя «Тамагочи», у неё контингент
Почти такой же — дальнобойные парни.
По семь раз за ночь ты рискуешь, ты идёшь на убой,
Не так и плохо, если кто-то постоянный и «свой»,
Но даже он тебя считает лишь простой «плечевой»,
И на душе твоей и в печени — камни.
И слава Богу, если он один, а может быть — пять,
Тогда начнётся групповуха и у всех надо взять,
И надо дать, хотя бы часть себя им надо отдать,
Иначе можешь не вернуться обратно,
А сутенёр уже в подсобке, он сосёт пиво «Пит»,
Тебя на год, наверно, старше и полгода небрит,
И под рукою его несколько бейсбольных бит,
А на лице твоём синюшные пятна.
Скажи мне, девочка, хорошая, зачем тебе жить
Таким манером — ты хотя бы пару дней продержись —
Сама подумай, ну тебе ли своё время вершить
В картографическом иконостасе
На перекрёстках дороги у второй кольцевой,
Под безобразно холодной и дождливой Москвой
Ты выбираешь отвратительный, но всё-таки свой
Путь — оставаться на трассе.
А вот и мамочка на «микре» распинает опять,
Какого чёрта ты решаешь, с кем тут спать, а с кем не спать,
Ты всё равно уже давно профессиональная блядь,
А значит, нечего кивать на резинку…
Писал великий: все работы хороши и нужны
На бесконечных перегонах огромадной страны —
Твои сто метров, а за ближним поворотом видны
Чулки работницы по прозвищу «Зингер».
И мокрый снег, и километры дальнобойных дорог,
И русский климат, как обычно, чрезвычайно суров,
Болит желудок, и загадочное слово «порок» —
Твоя вторая половина рассудка.
Скажи мне, милая, ты чувствуешь, что ты на игле,
Совсем как Женя «Тамагочи» или Валька «Сале»,
Ты королева среди сук и сука всех королей —
А значит, дом тебе — собачья будка.
Скажи мне, девочка, хорошая, за что же мне так —
Ведь ты была моей богиней, ты — сама красота,
А не осталось ничего, внутри тебя пустота,
Ты — изувеченная tabula rasa…
Но я сжимаю кулаки и закрываю глаза —
Я говорю тебе: вставай! Я говорю — выползай!
Мы уезжаем, и ты шепчешь золотым небесам:
До свидания, трасса!
До свидания, трасса!
Флажки
Осу, Хозяину Колодцев
Я, наверное, смертен, как все остальные,
Хотя верить хотелось бы в вечную жизнь,
И тянуться, и петь от весны до весны, и
Уговаривать павших собратьев: «Держись!»
И любить безусловно прекрасную даму,
И ловить её губы под тёплой водой
Под далёкие звуки небесных тамтамов,
Под серебряный гром говорить ей: «Постой!»
И тогда она скажет: «Я согласна — но слушай», —
И рукою поманит, и взглядом до сердца прожжет —
«Только чтоб быть мне верным, пропусти в свою душу
Незаметный, невидимый шёлковый красный флажок».
Я, скорее всего, не король и не рыцарь,
Мне не светит княженье в далёкой стране,
Хотя — что говорить — почему бы не сбыться
Моим странным желаниям быть на коне.
И вести на войну бесконечные орды,
И ничьим сюзереном случайно не стать,
Под ритмичные звуки биенья аорты,
Под знамёнами молота, льна и креста.
И тогда кто-то скажет: «Будь властителем мира!
Будь героем и принцем, но только вот, знаешь, дружок,
Чтобы не возгордиться, не восславить кумира,
Пропусти в свою душу невидимый красный флажок!»
Я всё тот же повеса, скиталец и мачо,
Ни копейки в кармане, вперёд и вперёд,
Только леди фортуна, никак не иначе,
Мне покажет когда-нибудь мой поворот.
Одинокий и странный без дамы и сердца,
Навсегда погребённого где-то в земле,
Без короны и трона, не граф и не герцог,
Только пыль на асфальте, вода на весле.
И когда меня спросят: «Так на что же ты годен?
Почему ты не принял еды с подающей руки?»
Я спокойно отвечу: «Но зато я свободен,
И в отличие от вас, я могу заходить за флажки!»
Путешественнику во времени
♪
Странник, взнуздай своего буцефала,
Кнопку нажми, за сиденье держись.
Улочки Ура в шумерских кварталах,
Смуглые женщины, новая жизнь.
Первые княжества, первые страны —
Даже Египта — и то ещё нет…
Если же будешь ты в будущем, странник,
Милым элоям привет.
Слышишь, хронометр стрелкою бьётся,
Шкалы коверкает праздничный гимн,
Царь Иудейский въезжает, как солнце,
В древний небесный град Ершалаим.
Скоро на теле появятся раны,
Дыры в ладонях и ангельский свет…
Если же будешь ты в будущем, странник,
Страшным морлокам — привет!
Рыцарь, отведав хорошего эля,
Панцирь — на грудь, и за даму — вперёд!
Слышен далёкий призыв менестреля,
Слышно ворчанье тяжёлых ворот.
Крепости-башни взорвутся кострами,
Трубы, оттаяв, объявят турнир…
Если же будешь ты в будущем, странник,
Мне привези сувенир.
Что это, странник? Ты в курсе, я знаю!
Что за сражение? Что за война?
Кто-то кричит, мол, опять мировая —
Только не ясно тебе ни хрена.
Поле кровавой мятущейся брани
Брось, продолжая свой дерзостный путь…
Если увидишь грядущее, странник,
Думать о прошлом забудь.
Серое небо, тусклое Солнце, кажется, даже зимнее время рвётся обратно.
Я полагаю, просит столица тёплого душа, только погода ей неподвластна.
Я убегаю в книжные полки, ворохи знаний, аудиокниги, моноспектакли,
Взгляд продавщицы; я говорю ей, только безмолвно: девушка Света, как ты прекрасна.
Книжные полки, странные знаки, символы, буквы, граф Монте-Кристо, леди Ровена,
Ноты Вивальди, звуки канцоны, ария чёрта в опере Баха или кого-то,
Кто бесконечен, кто бесподобен с красною розой в ровной улыбке, встав на колено,
Ей предлагает руку и сердце, нашу эпоху вновь возвращая в дни Камелота.
Вот такое вот бывает: я влюбляюсь, в первый раз её увидев,
Справедливо полагая, что взаимность совершенно невозможна.
В продвиженьях автостопом я всего лишь тот, кто следом; я — не лидер,
И мне снятся по ночам её глаза и бархатистость нежной кожи.
Девушка Света будет с улыбкой в поисках тома рыскать по полкам книжного града:
Видно, такая это работа, каждому нужен либо Пелевин, либо Да Вега.
Пышная грива схвачена сзади тёмной заколкой. Ту драгоценность не по каратам
Должен измерить главный возничий всех ювелиров высшего класса нового века.
По безобразно серым дорогам льются машины, капает небо. Каменный город
Давит на плечи, площадь пустует: здесь не хватает бронзовых статуй, грубых горгулий…
Книжные полки, мякоть уюта, где-то остались; я поднимаю вытертый ворот.
Я отправляюсь на кольцевую — дальше на Питер, мчатся машины, мчатся, как пули.
Вот такое вот бывает: исчезаю, покидаю я столицу,
Оставляя своё сердце в подземелье магазина на Лубянке.
Изменяются фигуры, пролетают многочисленные лица,
Но мне снится по ночам изгиб спины и элегантная осанка.
Что происходит? Я возвращаюсь. Надо бы в Оршу, только Пальмира манит на север.
Посередине этих магнитов красные стены, толстые башни, цокот брусчатки.
Девушка Света, что я наделал? Я не умею жить по-другому. Чувство посеяв,
Я возвращаюсь в эту столицу снова и снова: рыжая шляпа, тулья, перчатка.
Я покупаю книгу за книгой, я утопаю в переплетеньях дивных сюжетов,
Тысячи жанров, Борхес, Дяченко, и Конан Дойл, и Кастанеда, и Казанова,
А над сплетеньем звукодвижений царствуют нежно тонкие руки девушки Светы,
Тонкие руки, пышная грива, взгляда бездонность, всем основаньям это основа.
Вот такое вот бывает: к сожалению, в Москве я лишь проездом,
Оставаясь персонажем в эпизоде мрака зрительного зала;
Но забыть я не посмею ни названия, ни улицы, ни места,
И мне снится по ночам, как мы целуемся на выходе вокзала.
Медведи-2
Корчится, плачет, стенает Европа,
Чахнет под тяжестью плюшевых лап.
Мишки у власти, в чиновниках, в копах —
На должностях президентов и пап.
Стонут под игом и пашут людишки,
Делая бомбы, патроны и плюш.
Машут бичами надсмотрщики-мишки,
Злые игрушки без плюшевых душ.
ПРИПЕВ:
Только там, далеко, где полюс,
Партизаны, эвенки и чукчи,
Убивают белых медведей
Грубо топчут ногами их шкуры
Братья белые, не беспокойтесь,
Всем им будет намного круче.
Час расплаты придёт и въедет
На Чукотку великий Бурый
Плюшевый брат!
Белые братья готовы к атаке,
Пуговки-глазки блестят, как свинец,
Плюшевый вождь нарядился для драки
В переплетенье патронных колец.
Вот и подмога: десятки убойных
Розовых, жёлтых и (тьфу!) голубых
Плюшевых мишек явились на бойню,
Чтоб никого не оставить в живых.
ПРИПЕВ:
Страшные звери, оскалы на мордах,
Дети заводов и ядерных зим,
Мчатся в каяках по бурным аортам,
Шлёпают лапками в жуткой грязи.
Мишки готовы, медведи на страже
Мира, свободы и прочих идей!
Мишки не любят расизм, а также
Расу создавших расизм людей!
ПРИПЕВ:
Когда полуденный зайчик бежит по полу палаты,
Зенит прощается с Солнцем, а небо пахнет весной,
По телевизорÑ