Песни по годам

Улыбайся, дорогая, мне не верится, что это дожди, Это слёзы, я уверен, что такое, расскажи, расскажи! Почему ты опечалена, что ёкает так больно в груди? Неужели что-то с Максом? Всё нормально, вроде он пока жив. Ты не знаешь, что же делать, вот такие вот случились дела, Макс в далёкой мореходке отбывает полужизненный срок, Ну, бывает, изменила, всё нормально, всё же не родила, Капитан вернётся в гавань, дорогая, ты забудешь урок. ПРИПЕВ: Но Казанова элегантен, бесподобен и прекрасен, Остроумен и галантен, Совершенен и опасен, Безнадёжен, абсолютен, Помогите, люди, люди, Ты в сетях. Казанова безусловен, хитроумен и всесилен, Он своё сыграет соло — Так минуты ли, часы ли Пролетают мимо с боем, Он махнёт тебе рукою, Уходя. Улыбайся, дорогая, ты на людях, и веди себя так, Будто всё обыкновенно, будто мужа ты без устали ждёшь, А какой-то незнакомец — надоедливый и глупый пустяк, Проходящий точно так же, как проходит поздней осенью дождь. Говори своим подругам, мол, соскучилась я без мужика, И поэтому флиртую с кем ни попадя, но дальше — ни-ни, Макс вернётся из-за моря, цепок взгляд его, надёжна рука, Остальное, ты уверена, готово для постельной возни. ПРИПЕВ: Улыбайся, дорогая, возвратился твой любимый моряк, Пятый день ночует дома, и соседи уже в стенку стучат, Но какое там спокойно, он ведь дома только до декабря, Простыня уже истёрлась от полуночных его ча-ча-ча. Делай вид, что всё прекрасно, что умеет он вполне хоть куда, Принимай картинно позы и постанывай движениям в такт, Потому что, вероятно, не забыть тебе уже никогда Незнакомого мужчину, для которого ты — просто пустяк. ПРИПЕВ: Он махнёт тебе рукою, уходя. Он махнёт тебе рукою, уходя...

...А небо — чёрное, мрачное, синее, кроваво-красное, пронзённое схемой молний, картой метро, Такое удивительное и безобразное, как многозначный и непонятный расклад таро, Игра в движение, по красной линии мчится, сжимая руль в четырёхпалой волчьей руке, Беспутный рокер, мотоциклист, госпожа волчица, с едва заметной серебряной мушкою на виске. По красной линии, пересекаясь порой с зелёной, летит по ветру её злобный железный конь, Она прекрасна — прекрасно бывать влюблённой, когда любовь твоя — это ставка на новый кон, Она из камня, точно ангел последний Рериха, сукно волнистое, карты стелются: флеш-рояль, Она отталкивается от светящегося поребрика, звёздные линии мотоциклом своим кроя. ...А небо — белое, ослепительное, кинокартинное, облакрылое, что ни с чем его не сравнить, Покрывается сталью, серебряной паутиною, так сплетается, перекрещивается с нитью нить, И по каждой из нитей, спокоен, красив, свободен, шляпа белая, развевается шарфошёлк — На своём элегантном, постклассическом «Сандербёрде» за звездою звезду позади оставляет волк. Он ухожен и прян, напомажен, красив, надушен, он немного гламурен, но это ему к лицу, Его шерсть влажновата — всего полчаса из душа, всё на свете ему подчиняется, наглецу. Он плывёт по своей независимой параллели, своему рукаву наднебесной звёздной реки, И в тени от его элегантной шляпы белеют идеальные, тщательно вычищенные клыки. И вот представьте — два неба случайно сталкиваются, красная линия минус серебряная стрела, Каждое небо своими исхожено сталкерами, каждая трасса по-своему тяжела. Не нужно смотреть на меня опечаленно, обречённо, они найдут друг друга, всё скроется позади, И очень скоро — я знаю — волчица родит волчонка, а может, нескольких, но выживет лишь один. Он будет маленьким, чуть воинственным, чуть нелепым, но вскоре вырастет, станет сильным, большим и злым, Создаст своё неповторимое волчье небо, маршрут свой выберет — и далее, на анлим, Вперёд, по-волчьи, по-человечески, в паутину, где верткий пепел, асфальт дорожный и снежный наст. А волк подумает про ушедшего в жизнь сына — пускай он вырастет, и будет счастливей нас.

Когда сидишь за столом, когда становится грустно, Не забывай, Что за оконным стеклом, подобный ложу Прокруста Гремит трамвай. И если слишком придавит, бери рюкзак и гитару — Открой глаза И на железном удаве езжай почти что задаром На свой вокзал. Поверь, пятнадцать часов — совсем не долго до музы, Когда ты помнишь лицо, когда рюкзак — не обуза, Когда ты рельсовым вихрем обожествляешь дороги Других миров. Ты просто чувствуешь, брат мой, это искра пролетела, И кто-то скажет, дурак, мол, быть дураком — это дело, Поскольку время привыкло, ты о него вытрешь ноги — И будешь таков. И с каждым метром — зима, всё ближе Северный Полюс, И ночь бела. Ты беспокоен весьма, а нужно, не беспокоясь, Искать тепла. И ты найдёшь его, верно, в далёком северном граде В который раз, Надежду сменишь на веру, а веру сменишь на взгляд ты Её шалфеевых глаз. Поверь, полтысячи миль — всего лишь глупость, игрушка, Когда не слишком-то мил тебе твой собственный ужин, И в этом смысл любви, хотя ты точно не знаешь, Что есть любовь. Ты просто чувствуешь, братец, луч Солнца с самых вершизн, Не смей впустую потратить то, что обязан — на жизнь, Отсюда красочный вид, и ты прошепчешь: «Родная, Мол, я с тобой». Хотя, конечно, ты не уверен, что есть любовь. Хотя, наверное, рано пока говорить: любовь. Хотя — я знаю — ты хочешь, чтоб это была любовь…

Время выйти, выйти на площади, Пусть знамёна в небе полощутся, Капитан гарцует на лошади, Взвод, готовься, мол, целься, пли. Время выйти, начать восстание, Хватит прятаться за кустами, ну Раскрывайте глаза усталые — Неугодны нам короли. Там, за окнами лето, Эй, выпьем вина! V — значит вендетта. V — значит война. Ночь — сделаем светлой. Ночь — будет пылать. V — время для пепла, V — значит вендетта, Дотла! Выйдет время, Солнце появится, Ну, давай, на Солнце, красавица, Хорошо оркестру играется, Если ритм зовёт на бой. Что глядишь на меня не весело, Запевай, и с последней песенкой, Провожай любимого в месиво, Не остаться б тебе вдовой. Знай, не всё ещё спето, Мир полон рабов. V — значит вендетта. L — значит любовь. Ночь — сделаем светлой, Ночь — огненный рай. V — время для ветра, V — значит вендетта, Играй! Но когда закончится зарево — Ох, терзали бы и терзали мы Принца юного и отца его, Ох, бы свиньям их на прокорм — Хоть сдержаться б, очеловечиться, Сесть у пламени поздним вечером... Впрочем, если вам делать нечего — Против новых пойдём оков. Жить — так для победы. Пить — значит, до дна. V — значит вендетта. V — значит весна. Ночь — сделаем светлой, Ночь — огненный лёд. V — значит вендетта, V — значит вендетта, V — значит вендетта, Вперёд!

Если ставишь на коже любовный знак, пусть он будет клеймом, Пусть он светится через пурпурный шёлк, через нежный виссон. Ты полюбишь её после двух безумных ночей, виконт де Вальмон, А потом ты уйдёшь, и на этом кончится сон. Если пишешь письмо, так пиши слова, чтобы резали как клинок, Чтобы каждое слово было законом, крепким законом гор. Ты полюбишь её после двух безумных ночей и ляжешь у ног, А потом ты уйдёшь, и на этом весь разговор. Если будешь играть, так касайся струн будто нежной её груди, Будто каждого дюйма бархатной кожи, узких покатых плеч. А когда она скажет: «Играй быстрей», — погоди играть, погоди: Если ты споткнёшься, ты упадёшь на меч. Если любишь её, так оставь её, напоследок отправь письмо. Пусть она будет счастлива с кем-то другим, не с тобой же счастливой быть. Ты получишь ответ через пару дней: она будет твоей, Вальмон. Вот тогда ты можешь позволить себе любить. Тогда ты можешь позволить себе любить.

Пусть город будет — живой. Пусть город будет — огромный. Пусть город будет — любой. Пусть город будет Москвой, пусть город будет Коломной, пусть будет снова Москвой. Пусть будет в городе — ночь, пусть будет в городе — темень, пусть не видать ни черта. Пусть будет город точь-в-точь пятном в межзвёздной системе подобно тау Кита. Пусть будет в городе дом, пусть будет в городе площадь, пусть там пыхтят фонари. Пусть будет в городе том иллюминация ночью, как будто город горит. Пусть город вздрогнет от сальс в начале нотного такта и очумеет от тем. Пусть станет в городе вальс, пусть станет в городе танго, пусть станет в городе — день. И вот тогда-то, мой друг, в какой-то маленькой чайной, всего три столика — зал, (пусть город будет вокруг) ты подойди к ней случайно... ...и посмотри ей в глаза.

Будет Марыля плести рубахи, Будет Марыля смеяться тонко, Будут брехать под окном собаки, Будут всё время будить ребёнка. Будет Марыля ребёнка нянчить, Петь ему песню про любых братцев, Будет Марыля плести — иначе Птицами могут они остаться. Будут летать, опаляя крылья Солнечным светом, чрезмерно ярким, Будет рубахи плести Марыля, Братцам пернатым вязать подарки. Будет ребёнок надрывно плакать, Будет мужчина суров и мрачен, Будет месить сапогами слякоть, Бога просить о простой удаче. Всё будет так, я уверен, друже, Если посмеешь в неё влюбиться, Если ты станешь Марыле мужем, Станешь, по сути, её убийцей, Будет Марыля смеяться тонко, Будет подарки готовить братьям — Что ей какой-то там крик ребёнка, Мужнины вяжущие объятия!.. Видишь, Марыля крапиву тянет, Видишь, покоя она не знает — Дети становятся лебедями: Это нормально, пойми, родная, Твой-то ребёнок пока в кроватке, Мал он пока что летать, Марыля, Знаешь, со времени взятки гладки — Скоро он тоже расправит крылья. Скоро он тоже взлетит на небо, Грудью оперенной нараспашку, Быть лебедёнком смешно, нелепо — Так что плети для него рубашку. Вечно плести — вся твоя забота, Скучная, глупая и пустая. Может, успеешь сплести до взлёта. А не успеешь — пускай взлетает.

Ночь наступает, мерцают звёзды, жиденькая луна, Что-то не спится, спиваться — поздно, трезвому не до сна. Время ползёт, как змея-гадюка, трогает языком, Жаль меня, жаль, пресмыкайся, сука, пей моё молоко. Пей мою желчь, развлекайся, празднуй, ну же, любовь моя, Будь безупречной, прекрасной, властной, впрыскивая свой яд, Сладкое месиво, злое пойло, надписи на камнях. Спой мне баюльную песню, спой мне, утихомирь меня. Пальцы покрыты коростой красной, в горле — кровавый ком, Мир притворяется безучастным, прячется под виском, Болью пульсирует, стуком сердца, мерного, как тамтам, Встретиться, встретиться бы со смертью, далее — темнота. Ну же, не надобно церемоний, танцев перед броском, Спой мне под запахи благовоний ласковым голоском. Я изувечен, истерзан, пойман, дело уже верняк — Спой мне баюльную песню, спой мне, утихомирь меня. Каждому викингу — по Валгалле, рыцарю — личный рай, Ну, прекрати, ты уже устала, петь, мол, не умирай. Проще — ты знаешь, совсем без боли, проще уйти в бою, Спой мне баюльную песню, спой мне, ты говоришь: «Спою». Спой мне про воинов древнеримских, падающих на меч, Спой про гранитные обелиски, высшую степень мечт. Спой про далёких потоков поймы, спой о моих корнях, Спой мне баюльную песню, спой мне, утихомирь меня. Жизнь — это ширма, игра, обманка, сказка для оленят. Спой мне, прелестная маркитантка, раны мои саднят. Страшно, ты слышишь, мне очень страшно, страшно и тяжело, Недогоревший солдат бумажный, бабочка под стеклом. Спой мне печальную сказку странствий, в путь меня проводи, Спой мне чуть слышно, светло, бесстрастно самый простой вердикт. Спой мне красиво, легко, спокойно, динь — голоском звеня, Спой мне баюльную песню, спой мне, утихомирь меня.

Когда просыпается город, ты тоже впускаешь в квартиру Солнце, Ты тоже идёшь на работу подобно тому, как город идёт, Как амиш какой-нибудь, мол, кто работает затемно, тот спасётся, Как белка в пустом колесе, как Матросов, бросающийся на дот. Ну, где твоё прежнее счастье, разбилось о быт и в столовой съелось, Рутина кругом разлилась и вполне утвердилась в своих углах, И самое страшное — это когда в твоих братьев вползает серость И тщательно обживается в их сознаниях и телах. Вот так ты теряешь свободу и впредь руководствуешься часами, Будильник уютно устроился прямо внутри твоей головы, Мне кажется, ты растворяешься в пересечении расписаний, Которое можно нарушить, но ты не сумеешь уже, увы. Хотя, я скажу в пустоту, всё не так уж и сложно отбросить разом, Стандартную комнату, прежних друзей и воскресный корпоратив, Достаточно просто в какой-нибудь вечер спонтанно выйти на трассу, И скромно смолчать, потупив глаза, на вопрос, мол, куда везти. Ну, замуж отправься, детей роди, а после, уткнувшись в ящик, Уткнувшись в стандартную кухню, веди жизнь обыденного крота. Но помни, что где-то по миру гуляет забытый тобой смотрящий, Во взгляде которого прячется красота.

У Лизаветы голубые глаза — как у песчаного сфинкса, У Лизаветы современные взгляды, в каждом взгляде — весна. И этой ночью Лизавете, как обычно, совершенно не спится, А если спится, это значит, что сегодня Лизавета одна. У Лизаветы совершенное тело, как из комиксов манга, У Лизаветы безупречная поступь, как у кошки в ночи. И если даже Лизавета подмигнула — это просто обманка: Пусть кто-то любит игры в куклы, Лизавета любит игры в мужчин. Если Богиня проходит мимо, Солнце слегка приглушает свет, Плавятся клавиши пианино, Падают каплями на паркет. Если проходит Богиня, даже Самые скучные тормоза Водят в пыли золотым плюмажем, В тщетной попытке поднять глаза. У Лизаветы абсолютная власть в любом изящном движенье, У Лизаветы десять тысяч рецептов по отлову самцов, И каждый встречный представляется леди беззащитной мишенью, Когда она к нему, случайно оглянувшись, обращает лицо. Но Лизавета избирательна, видно, что не каждый подходит, Она фильтрует их по склонности к рулетке и по цвету волос, Мужчина должен быть спортивен, элегантен и одет по погоде, И чтобы серые глаза, и чтобы аристократический нос. Если Богиня проходит рядом, Время тускнеет, и вот тогда Солнце она разжигает взглядом, И возгораются города, Трубы в горячих лучах сверкают, Плавясь, играют высокий гимн: Участь нелёгкая, но такая Участь преследует всех Богинь. Участь нелёгкая, но такая Участь преследует всех Богинь.

Ты — чёртова бестия, кошка в ночи, Пусть когти твои мягки и нежны, И есть в твоей жизни двое мужчин, И оба тебе нужны. Ты можешь обоих пустить на убой, Пустить на последний штурм пустоты. Первый — тот, который с тобой. Второй — тот, с которым ты. Сходни сжигая, хвосты рубя, Ты для них — свет путеводной звезды. Первый — тот, который тебя, Второй — которого ты. Быть может, однажды в твоей груди Искра загорится, ударит ток, Тогда-то останется только один, Который — и тот, и тот.

Когда сойдутся в борьбе за гений мои злодейства, Я осознаю уже, по сути, наверняка: Пусть я не ангел, но я известен набором действий, Присущих только летящим выше, чем облака. Рука не моет не то что руку, но даже совесть, Поскольку совесть уже запущена до нельзя, На ней и пятна, и кровь, и пепел, и липкий соус, И тараканы — её надёжнейшие друзья. Мой взгляд на город — сквозь смотровое окошко танка, Такой вот дикий военизированный спецэффект. Но в глубине я, конечно, ангел, конечно, ангел На тонкой шпильке под стильным брендом «Густав Эйфель». Моя богиня меня динамит, и это норма, Но, впрочем, норма: искать по трипам других богинь. Ну, что поделать: такой характер, кошачий норов, Спасибо Богу, что он не создал меня другим. Стремится в пекло моя отточенная фаланга, Спускаясь в шахту, стучится в землю, как метробур. Но в глубине я, конечно, ангел, обычный ангел, Зависший снова на иглах города Петербург. И если кто-то с определением не согласен, Пускай поспорит, посоревнуется пусть в уме. Меня Бог создал из плошки риса и капли грязи. А воспитать вот, к сожалению, не сумел.

…и запомни, дружок, что бы ни было там потом, Будь хорошим и ласковым, добрым смешным котом, Не питайся мышами — они ведь живые, Том — Они мыслят и дышат. Если голод настанет, то лучше в сто тысяч раз Затолкнуть себе в пасть комковатую дрянь и грязь, Задыхаясь от голода, лапу свою сожрать, Чем отпробовать мыши. Извини меня, Джерри, но жрать — это мой удел, Меня дедушка Павлов для опытов взять хотел, Только Спайк, вот собака, опять меня обсвистел И теперь на зарплате. Так что хочешь — не хочешь, но ты на обед пойдёшь, Захвати с собой вилку и острый-преострый нож, Если ты прогуляешь, я просто скажу: ну что ж — Будь, мышонок, неладен. И в кошачьем сознании мерно растёт абсцесс, Как мужчина на женщину тратит, платя за секс, Как герой убивает дракона за сонм принцесс, Так и кот без вопросов Всё, что делает в фильме, всё ради того, чтоб есть Не корма для зажравшихся кошечек, блин, невест, А нормальное мясо, которого в мыши есть — Оптимальная доза. Джерри с луком довольно приятен, но всё же кот Любит Джерри с аджикой и чили, плюс молоко, Чтобы не было после изжоги, такой закон Обращенья с желудком. Джерри Тома не любит: природа берёт своё, И позиций военных котяре он не сдаёт, Баррикады возводит и марши вовсю поёт, И звучит это жутко. Представляете: ночью из норки кошмарный писк, А потом и ещё раз, как будто уже на «бис», Полагаю, что спать в таком шуме не зашибись, А, напротив, ужасно. И тогда вы зовёте: ну, где ты, красавец Том, Если мышь не убьёшь, на обед будет суп с котом, Полагаю, трактовки не требует, что потом, Так что фас его, фас-на! Продолжается эта война за обед и кров, Из мультяшных героев в реальности брызжет кровь, Победитель останется сыт и вполне здоров, Дальше — новые трюки. Я, конечно, надеюсь: в конце победит добро, Переводчик за кадром закроет гнусавый рот, Добродушного Джерри коварнейший кот сожрёт. И подохнет от скуки.

Когда наступит чёрный день, придут усталые врачи, Умоют руки и ни с чем отчалят прочь, Я буду счастлив в пустоте, и ты, мой друг, прошу, молчи, Ты лишь молчанием сумеешь мне помочь. Я представляю этот миг, когда — Господь меня возьми — Врата открыты, сонмы ангелов трубят. Но мне плевать на всю их рать, на их пустые «до-ре-ми», Они юродствуют, и я спускаюсь в ад. Ступенька вниз — и тучи лиц о чём-то молят под ногой: Мне каждый третий из раздавленных знаком. Они - скупцы и подлецы, да, впрочем, я и сам такой, И я уверенно топчу их каблуком. Но завершается мой путь, теперь спокойно не вздохнуть, Поскольку лёгкие ошпаришь кипятком, Как будто в воздухе иприт. Я говорю себе: «Забудь, Иди вперёд, ты сам хотел, таков закон». Давно не чищены котлы, смердит у чёрта на рогах, Смердит под мышками его и между ног, Заплесневелый скаля клык, он ждёт меня в семи кругах, Плетя колючий металлический венок. Но нет Вергилия, поди, кто