Песни по годам

Меня называли богом и чёртом, и кем-то ещё другим, а я — всего лишь каждый четвёртый, погибший за Третий Рим. В меня стреляли, меня лупили, остались одни репьи — и в каждом городе по могиле, и все могилы — мои. Пока пикировались уроды на самом, поди, верху, я грудью падал на пулемёты и превращался в труху, я направлял жестяные крылья на вражеские строи, мои останки в окопах стыли, мои останки в траншеях стыли, мои останки в землянках стыли, в болотах — тоже мои. Меня хвалили, меня ругали, где орден, где трибунал, а я ободранными руками оружие поднимал. Цевьё горело и жгло ладони, калечил приклад плечо, но я молчал, ведь мертвец не стонет, как не было б горячо. Пока смеялись в тылу ублюдки, ввязавшиеся в войну, я в недоформенном полушубке сидел у зимы в плену, а после полз под землёй с кротами и вламывался в бои: мои подошвы Белград топтали, Варшаву и Будапешт топтали, мои подошвы Берлин топтали, и Прагу — тоже мои. Меня описывали в романах не видевшие войны, меня залили в гранит и мрамор, и в звон гитарной струны. Всё это правильно и почётно — на том до сих пор стоим — но я всего-то каждый четвёртый, погибший за Третий Рим. А впрочем — что тут, страна большая, нас хватит на бой любой, и если я всех мертвецов смешаю, то будет каждый восьмой. И те, кто жив, продолжают биться, и насмерть, как я, стоят. Я вижу их и читаю в лицах: Москва и Киев — мои столицы, и Минск, и Рига — мои столицы, и Вильнюс — тоже моя.

Из Парижа с любовью приезжает Траволта — Вероятно, начнётся неплохое кино; Я безумно ленив и кошмарно разболтан — И со мною все демоны в аду заодно. Но Траволта не дремлет — а куда ему деться, Достаёт из кармана чумовой пеппербокс, Опускается в пятки моё глупое сердце, Полагая, что в пятках — персональный Форт Нокс. Стреляй-стреляй, мой милый, Ибо в пулях — сила, Отпусти в могилу Всех, подобных мне — Стреляй, стреляй, мой ангел, Как тебе по рангу, Ты и гроб, и Джанго, И трава, и снег. Быть подобным Траволте размечтаться не вредно, Впрочем, слишком полезным это тоже, увы, Не назвать, и мой конь ослепительно бледный Пролетает над пеплом погоревшей травы. Ощущаешь давление? Я, не иначе. Ощущаешь свободу? Приближается Джон, Но не плачет ни мачо, ни, конечно, мучачо, Каждый стоек, серьёзен и вооружён. Стреляй-стреляй, мой добрый, Ты похож на кобру, Ты красив и собран, Ты — король и крест. Стреляй-стреляй по целям, Мы подобных ценим И сдаём по ценам Для нездешних мест. Я не знаю, в чём смысл, и я запутался в рифмах, Так как рифмы, по сути, лабиринты из слов, Мой корвет заблудился, натолкнулся на рифы, Меня смыло за борт и в темноту унесло. Вот тогда-то, в чудовищной пучине дефолта, В гипоцентре событий и торнадо страстей Я вдруг понял: когда сюда приедет Траволта, Надо встретить его, как и всех прочих гостей — Стрелять-стрелять по лицам, Стать слепым убийцей, С револьвером слиться, Превратиться в смерч. Стрелять до первой крови, Искать обиду в слове, Мрачно хмурить брови, Рассыпать картечь. Стреляй-стреляй, пока что Ты жив, и это страшно, Неуспех вчерашний Твою жизнь продлит, А я упал на камни, Точно в воду канул, Точно в пропасть канул… В общем, я убит.

В краю неведомом, на границе Земли и моря, в чужих портах Поют матросы, визжат девицы, Царит веселье и суета. Пляши, школяр, по тебе всё мало, Не жди последних своих минут, Когда в твой город придут вандалы И к чёрту его сомнут. Но вот взмывает почтовый голубь, Из башни посланный стариком, Он видит город, пустой и голый, Лететь по адресу — далеко. И он садится в лесу, усталый, На ветку дерева отдохнуть, Спустя минуту стрела вандала Его обрывает путь. Вот так в московской пустой квартире Сидит на стуле Оксана М. Она мечтает о никотине, И это — меньшая из проблем. До супермаркета полквартала, Купить бы водки и сигарет, Но в ванной женщину ждут вандалы — Других вариантов нет. Она уверена: бесполезно Сражаться с собственным сном. Теперь Осталась пара опасных лезвий, Открыта ванной комнаты дверь. Она снимает халат устало, Снаружи — лучший из вечеров. Кромсают душу её вандалы, И в воду стекает кровь. Вот так и я — безнадёжно болен — Своё апноэ не льщусь прервать, Сдавая город почти без боя, Делю с врагами свою кровать. Они двуглазы и пятипалы, Они такие же, как и мы, Но я-то знаю — они вандалы, Бездушные дети тьмы. Давно себя ощущая лишним, Я чую скорбную правоту В прощанье с тем, что из моды вышло И не должно находиться тут. Жизнь стёрлась, смёрзлась, нечёткой стала: Засохший пряник, истёртый кнут… Пускай за нами придут вандалы — И заново всё начнут.

На площадь ли выйти, на паперть ли выползти — важно ль!.. — Когда всё смешалось, и мы очутились в нигде, Скажи своё слово, воздвигни погост свой бумажный, И там, в безнадёжности, между холодных людей Повесься, Марина, в сенях на последнем гвозде. Невольно стреляя словами в литых исполинов, Невольно открыв от молитвы кривящийся рот, Ты будешь прекрасной, прекрасной посмертно, Марина — Когда ты писала, что будет и слову черёд, Ты тихо надеялась: он никогда не придёт. Так вот он пришёл, сорок первый, В станицу врываются танки, Ты плачешь над телом неверной Своей страны. А мальчик не может представить, Что вышла ты на полустанке; Слова на твоём кенотафе Верны. Пришедший сюда обязательно будет без шляпы, В потёртом пальто, с увядающей горсткой цветков, С ним будет собака, хромая на заднюю лапу. Он станет искать, то есть сделает пару кругов, Но вряд ли найдёт, погрустнеет и будет таков. А где-то внизу, под истлевшим от времени дубом, Под чёрной горой, заслонившей сияющий свет, Листок с недописанной строчкой, сердитой и грубой, Расскажет о том, что тебя уже попросту нет, Когда наступил твой черёд под давлением лет. Он просто настал, тёмный месяц, Пройдя мимо нас незаметно — Осталось на гвоздик повесить Свою страну. Скажи: я отныне бессмертна Подобно источнику света, И всё, что взяла в долг у ветра, Верну.

Не забудь, что слово больше ранит, Чем удар железного огня — Не кори, увидев на экране В непристойном облике меня. Не бывает, знаешь, слишком близко — Придвигайся, начинай разбой… …Поцелуй меня по-флорентийски, И тогда останусь я с тобой. Всё так мрачно, серо и уныло В духоте расплавленной Москвы. Век назад иначе с нами было, Но теперь закончилось, увы. Не оставив крошечной записки, Казанова бросился в прибой — …Поцелуй меня по-флорентийски, Вот тогда останусь я с тобой. Как любовник взгляд своей любезной, Как рыбак — метрового сома, Я ловлю на площади облезлый Экипаж, готовый задарма Отвезти меня туда, где брызги Лучших вин стекают по плащу… …Поцелуй меня по-флорентийски, И тогда тебя я отпущу.

Лето поселилось во дворе, лето в сентябре и октябре. Пусть бы так, но девочка осталась до зимы в собачьей конуре. Девочка смотрела на дома, всё ждала, когда придёт зима, но зима никак не наступала, медленно сводя дитя с ума. Звали дети поиграть в серсо, весело крутили колесо, мама тихо плакала у печки, девочка сидела в будке с псом. Девочку манила тишина, маму покрывала седина, мерно зарастала ряской речка. А потом обрушилась война. Серые мужчины в кителях, лица, точно влажная земля, шли вперёд по улицам посёлка, громогласно родину хуля. Призвала, мол, родина идти, молча флягу прицепив к груди, башмаки стоптать совсем без толка, шапку потерять на полпути. Впереди несли большой портрет, лето продолжалось на дворе, на портрет смотрела исподлобья девочка в собачьей конуре. На портрете было так темно, как в ночном закрывшемся кино. Вперивши в портрет глаза коровьи, мама с папой пялились в окно. Пёс скулил, рычал, бросался вслед, молоко стояло на столе, девочка смотрела на солдата, а солдат смотрел на пистолет. Пристрелить бы, думал, к чёрту пса, щурил близорукие глаза, только строй ушёл вперёд куда-то, распустив знамёна-паруса. Тем солдатом был, признаюсь, я. У меня была своя семья — мама, папа, младшая сестричка, пёс, петух, корова и свинья. Я вернулся, мать поцеловал, посмотрел на старый сеновал, на конюшню, старенькую бричку. А отца — убили наповал. Только ежегодно в сентябре вспоминаю сцену: на заре смотрит на солдат, идущих строем, девочка в собачьей конуре. Смотрит, и глаза её пусты, я боюсь подобной пустоты, мы же проходили как герои, а она предвидела кресты. Девочку убили через год. Шла чужая армия вперёд. Псу пустили в лоб покатый пулю, девочке — такую же в живот. В церкви — одинокая свеча. Хочется напиться сгоряча, в конуре пустить слезу скупую. И обнять собаку. И молчать.

Мистер Дженкинс садится в свой старенький «Остин», Закрывает окно, запускает мотор: Дребезжат под капотом железные кости, На соседнем сиденье — кобыла в пальто. Она смотрит в глаза, мистер Дженкинс немеет, Улыбается скромно, чуть дёргая ртом, А она, с каждым мигом всё больше наглея, Предрекает ему, что случится потом. А потом внезапно Машина вырастит крылья И, взревев цилиндром, отправится в смог И это значит — завтра На ветвях Иггдрасиля Появится новый бог… …повешенный бог. Мистер Дженкинс идёт по какой-то дороге, Непонятно зачем, непонятно куда, На обочинах мерно храпят носороги, И пасутся в полях носорожьи стада. А кобыла в пальто, вопреки всем законам Ему в спину вонзая прищуренный глаз, Так похожа на ту, из-за чьих закидонов Он забрался в свой «Остин» и пустил в салон газ. А потом внезапно Кобыла вырастит крылья И, заржав угрюмо, отправится в смог И это значит — завтра На ветвях Иггдрасиля Появится новый бог… …поверженный бог. Мистер Дженкинс увидит за полем ворота И ограду работы Виктора Орта, И войдёт, и забудет земные заботы, И разгладятся жёсткие складки у рта. Он откроет глаза, и сверкающий даззлер Обратит его мир в ослепительный миг, Он захочет сказать, но красивые фразы Превратятся в обычный младенческий крик. А потом внезапно Младенец вырастит крылья, И махнув на прощанье, улетит в окно И это значит завтра На ветвях Иггдрасиля Будет пусто, грешно и смешно.

Сегодня меня пчела ужалила в горло, И я показался себе практически голым, Как будто я перед доктором на уколах, А через стекло меня видят мои враги. И я задыхался, пытясь халат набросить; Распухшие связки душили мои вопросы, Но чёрные люди точили чёрные косы, И камень звенел, мол, сам себе помоги. Сегодня я заблудился в гороховом поле, И мне показалось, что поле во тле и моли, Но я засыпал и мне снилось синее море, И там без конца, без конца всё вода, вода. И море блестело, смеялось и мельтешило, Казалось не морем, а странной такой машиной, В которой все шестерни-приводы-мышцы-жилы Торопятся-катятся-тянутся в никуда. Бай-бай, Моя девочка, бай-бай. Засыпай в тайной комнате блеклого дома под птичье «курлы». Тик-так, Заигравшимся в триктрак Сон покажется крошечной точкой на горле от жала пчелы. Вбейте флейту мне в шею, впуская воздух. Знаю: поздно. Пусть будет хотя бы поздно, Пусть он поёт последнюю песню звёздам — Ярким-кипящим-ревущим-бьющим ключом. Соло для флейты с оркестром: пчелиный улей. Соло для пули с прикладом: обычной пули. Соло для старых потёртых скрипучих стульев, Время моё опечатавших сургучом. Добрый доктор, не плачь. Я прошу, не надо. Я заплачу, если это насчёт зарплаты. Я соберусь, если это насчёт распада. Только прошу тебя, доктор, не трогай пчёл. Бай-бай Моя песенка, бай-бай. Засыпай в тайной комнате блеклого дома под птичье «курлы». Тик-так Заигравшимся в триктрак Сон покажется крошечной точкой на горле от жала пчелы. Сегодня я заблудился в гороховом поле, И мне показалось, что поле во тле и моли, Но вскоре заснул и во сне я увидел море И с пеной его на уста мне легла печать. Сегодня меня пчела ужалила в горло, И я ощутил себя абсолютно голым, И понял, что нужно заканчивать жечь глаголом, И лучше молчать Молчать Молчать Молчать

Милая Майя, станцуй мне фламенко на площади перед дворцом, Выстрели в сердце влюблённому в танец, возьми это сердце себе. Бата де кола взовьётся по ветру, прикрыв на секунду лицо, Стройные ноги твои обнажая, что в целом равно ворожбе. Милая ведьма, моя байлаора, испанскою шалью свети, Дерзко крути её, стан облекая, и веером нервно играй, Это свободу любой хореограф зачтёт за начало пути — Что же в конце его — руки танцора, пора, байлаора, пора. ПРИПЕВ: Вернуться к истокам, Познать своё тело, Забыть предрассудки Любого оттенка. Прекрасная дама, Позвольте несмело Стать вашим партнёром В системе фламенко, В полёте фламенко... Милая Майя, четвёртой стихией сожги мой убогий покой, Выйди на площадь, возьми мою руку, влеки за собою в восторг. Правь меня, леди, кроши по живому, любовь разливая рекой: Если мы знаем, где устье, то мы, безусловно, найдём и исток. ПРИПЕВ: